helen galka, елена попова

Продолжаю про кино. Дневник реквизитора.

   Нема обещала научить правильно петь - открывать рот шире и посылать звук из себя, а не наоборот.
Не знаю, зачем это нужно: молчать  гораздо легче, чем говорить, пою я только пьяная и смелая, только в полной тишине и только грустные песни под общим названием: "В общем, все умерли". Друзья мои любимые  - много и громко говорящие, я их не перебиваю, они не заставляют открывать рот, привыкли. Сидеть в углу и никому не мешать - любимое занятие с детства. И родителям было удобно и мужчинам это особенно нравится - уши всегда свободны, заливайся соловьем сколько хочешь. Только этих мужчин  через какое-то время  удивляет мой резкий, молчаливый выход на воздух. Байки начинают идти на второй круг: Спасибо, это я уже слышала, прощайте.
    На съемках  мысленно заклеила  рот скотчем. Очень легко получилось.
Хамить - лишняя провокация, разговаривать - бессмысленно. И вообще, сама напросилась: расхлебывай, пилите, Шура, назвался грибом - полезай в грузовик с реквизитом. Грузовик между сменами стоял на краю обрыва мыса Фиолент и, если бы я еще немного подкачала мышцы на щитах и копьях римских солдат, то могла бы легонько подтолкнуть и посмотреть, как ебнется с 60 метров все это барахло в синее-синее море.
Осветитель Славка обещал подарить волшебную палку, которой не мешало бы настучать по башке Х.П.
Но  физический труд абсорбирует энергию конфликта. Вот завернула!
Мама моя, например, в критической ситуации  шла на кухню чистить кастрюли. Отец ей говорил: "Если бы мы не ругались - жили бы с грязными кастрюлями".
В один из последних дней  режиссер пришел разбирать площадку по той же причине. Попросил физического труда.
 Только один раз за два месяца  слышала, как он повысил голос.
   
      Четыре утра, мужской  монастырь, почти полная темнота.
 Раскадровщик Илья, помогая упаковывать реквизит, вспоминает севастопольское детство,    
Попросите Илью, при случае, рассказать про вечно-похмельную учительницу  рисования, железный ящик с игрушками и горячую плиту для наказания детей. На плиту ставили провинившихся, она была чуть теплой, но детям казалось, что они расплавятся, как пластилин, до середины тела. Военные части отдавали в детские сады перемороженную картошку и нечищенную селедку, которую повара просто рубили на куски и клали в комковатое пюре, сваренное на воде. Не пропадать же добру, а самое доброе - детям. Не съешь обед - не получишь эклер на ужин.
Красивых женщин в Севастополе не было, была только Амалия (или Сезалия, или Офелия) Какая-то, рядом с которой Мэрлин Монро повесила бы голову и отошла в сторону.  Ему - мальчику десяти лет - казалось, что между ног этой женщины сосредоточена красота всего мира. Остальные женщины были богато одарены грудьми и тяжелы нижней частью, включая бабушку и маму. Девочки в классе были хороши до того момента, пока у них не вырастало все это богатство. Они крутили на первых партах  косичками и хвостами - худенькие, шустрые, смешливые, бегали за пацанами, пинали их и кричали: "Мы знаем! Вы все дрОчите". А пацаны им все прощали, потому что - красивые. И только одно лето, и первого сентября они уже бабы.
    Вспомнили с Ильей уроки НВП. Его учитель говорил, что атомная бомба прилетит в эпицентр взрыва, а я вспомнила плакаты в классе, на которых было написано, что во время взрыва нужно лечь к эпицентру ногами и накрыть голову руками.
Илья тут же добавил: "Ага, лежишь так, потом оглядываешься - блядь! а ноги-то до жопы сгорели!"
helen galka, елена попова

Табуретки в голове

Признаки какого -то там возраста падают под ноги.  Еловые ветки, лежащие у подъезда, наводят мысль не на мужика с елкой на плече, а на табуретки с гробиком.
Чтобы гнать из головы табуретки нужно ходить к подружкам, таким какие есть только у меня, и на поминки тоже зайти.
Был знак - иди на поминки.
Там гинеколог на пенсии, довольно симпатичный, нальет водки и даже пожалеет твои ноющие плечевые суставы:
-Вы слишком мало пьете, поэтому и болят.
Я то как раз думаю как бы бросить.
Танька шьет новогодний костюм для мальчика к 25 декабря. Сегодня 6 января. Принесла ей сигареты "Синее морэ", вымыла посуду, оставшуюся с Н.Г., приготовила еду. Боюсь мальчонка подрастет...  А Танька залезет в мой ЖЖ и опять будет ругаться.
     Очень удивилась, что вода в басике не соленая, ага! - это я стараясь, не забыть купить сигареты, повторяла про себя "синее море".
Маринка всегда говорит о мужчинах, не может жить без страстей. Я ей про то, что неплохо бы найти до завтра куски фанеры для подачи ювелирки, а она мне про Яшу, я ей про авторскую упаковку, а она про сапоги за 14 тыщ. Мы с ней, по пути в бассейн, разговариваем каждая в свою сторону. Как в опере - у каждого своя ария.
Не пойму что написала. Глаза устали от лобзика и горелки, нифига я не успеваю и хочу селедки.
   А хотела про подружек написать - какие они растакие неповторимые. Они - такие специальные кнопки на теле, выращенные за годы дружбы, чтобы в нужный момент нажимать и включать в себе Маринку, Таньку, Оксанку...
helen galka, елена попова

Записки реквизитора-дилетанта. Продолжение.

В очередной раз поклялась больше никогда не подходить к режиссеру.
Ни с какими вопросами.
Потому что чаще всего они глупые и не к нему.
Ищу обходные пути через вторых режиссеров. А они с этим же идут к главному.
 И мне опять стыдно мяться за спиной вторых, в ожидании ответа от первых.
 - Под каким углом к линии горизонта ставить кресты?
Это меня постановщики спрашивают. Бегу с горы с вопросом. Режиссер делает втык за то, что не слышала предыдущих обсуждений этого дела, но все-таки показывает ладонями, как показывают полеты самолетов, примерный угол. Так же,  ладонями вверх, раскадровщик Илья сравнивает красоту Мерлин Монро и прелести завхоза школы. Но это отдельная история.
Бегу в гору, боготворю свою Таньку, она научила меня чертить изометрию и находить угол в тридцать градусов. Прокрутила это дело в голове, пока поднималась. С умным видом, уже на горе, сообщаю:"Будем делать тридцать градусов относительно вон той дороги."
 Х.П. на площадке нет, он входит в роль Симона, Димка в мастерской делает дверь склепа.
Звоню ему, говорит: "Не бзди, Ленка, делай как видишь."
Конструкцию под кресты варит дядя Коля. Ему лет 65 - не меньше. Работает без маски, прошел весь Афган, варил переправы для военной техники, на воде и под водой. Приварит насмерть - не оторвешь. Пути назад нет. Постановщики перекидываются с ним, почтительно, легким матом. Узнала полезное для женщины слово - швеллер. В кармане, от страха, все время проверяю музейный, кованый гвоздь для казни. И вот, наконец, на фоне закатывающегося солнца, в контражуре, увидела стоящие три креста, не просто прямые, как перекрещенные спички, а с живыми линиями, стоящие параллельно друг другу. Как надо, в общем. Первый раз в жизни искренне перекрестилась. Раньше только из уважения к чувствам верующих, а тут  - от души и прямо на кресты.
На следующий день у конструкций режиссер раздраженно спросил:" Ты чего тут крутишься? Какое отношение имеешь к крестам?"
Поклялась больше к нему вообще не подходить, даже без вопросов. Обходить подальше. И первой не здороваться! Детский сад.
  
helen galka, елена попова

Чуфут-Кале, мертвый город. Дневник реквизитора.

Димка сутки делал труп Иуды. Ночью его что-то торкнуло, он позвонил Женьке и спросил аккуратно:
-Скажи, пожалуйста, а кого завтра хороним?
-Как кого! Юдифь, конечно!
-.......
Утром  у подножья горы он выгрузил запчасти для Юдифь, все что успел купить по пути в Бахчисарай:
пластиковые ноги - на них в магазинах рекламируют джинсы, пластиковый торс (с именем Наташа) - для футболок, пластиковую голову из магазина головных уборов. Все это с помощью постановщика Тука соединили скотчем.
Димка погонялся с этой страшилкой за девчонками-костюмерами. Те повизжали. Пора было подниматься в Чуфут-Кале.
Девушку привязали к капоту УАЗика, как оленя на автомобиль "Волга". Охрана города офигела, когда открыла ворота четырнадцатого века, а художник-постановщик, проходя мимо, заметил:
-Это все, что ты сделал за сутки? Хоть бы сиськи срезал.
Худ-пос. тоже планировал похоронить Иуду.
    Сняли с машины, стали доделывать. Тут Димка вспомнил, что пакет с руками остался внизу.
Я сняла с себя футболку с длинными рукавами, накрутили внутрь марли, сделали малярным скотчем локтевые суставы.
Кисти - культи из той же марли. Все равно вся фигура будет заворачиваться, как кокон в ткань.
Пробежал оператор:
- А волосы где?
Сделали волосы из марли, примотали скотчем к голове.
Тут возник логичный вопрос - куда руки класть. На какое место евреи укладывали руки тому, кто скончался?
Тук говорит, что на пах, на грудь, мол,  кладут христиане. Приложили на пах - некрасиво - девушка умерла, но бережет девственность.
Примотали просто на бедра, спрашивать было некогда. Не уверена, что вообще кто-то был в курсе.
Обмотали тканью. Зря кирпичей  внутрь не положили. Слишком легко несли.
helen galka, елена попова

Мужской монастырь Сурб Хач. Дневник реквизитора.

Весь день подавала таз с водой.
Прятались за углом  вместе с мальчиком-слугой. Тот ждал определенного сигнала, я подавала таз, мальчик бежал к Понтию Пилату, Понтий "умывал руки", мальчик бежал обратно, возвращал мне таз. Не знаю, сколько было дублей. Слова выучили все.
Однажды слышала, как водитель машины с туалетами (какенвагена - на киношном жаргоне) жаловался, что выучил роль Юдифи.
Массовка качалась, как ковыль. Вместо "свободу Варавве" кричала "свободу Варнаве". Женька вышла,  поводила руками над толпой, объяснила,  что нужно делать. Очень талантливо объяснила, я любовалась. Массовка смотрела на нее доверчиво, как дети младшей группы. Потом в записи мы видели, что  женщина, похожая на Нину Усатову, кричала Понтию Пилату, судя по артикуляции, "еб твою мать".

   
helen galka, елена попова

Мужской армянский монастырь Сурб Хач. Дневник реквизитора.

 В монастыре по ночам слышно шепот. Это монахи, наверное, в темных, каменных кельях дочитывают свои молитвы или ропщут, глядя сверху, на нашу возню - постройку харчевни в намоленном месте.
Бояться некогда, гораздо страшнее голосов из прошлого - вызывной лист на завтра.
Начало смены в 5:00
Ляжем не раньше двух.
Художник -постановщик тоже слышит голоса. Говорит, что я четыре раза назвала его сукой.
Всего один.


     Жена смотрителя Ольга - русская, пышная, белая, говорит мне на ушко: "Вон мой орел пошел".
Орел не особенно крупный, но всегда с прямой спиной под длинной, черной рясой. Он смотритель монастыря. Появляется тихо, как тень, следит черным, блестящим глазом за нашим бардаком. Я обнаглела от усталости - бегаю в штанах, без платка мимо экскурсий, которые Орел проводит для прихожан.
 
    Странные бывают совпадения в жизни - как только соберусь пореветь, так гречневая каша.
Первые слезы были в Ольгину тарелку. Ольга печет ярко-желтые монастырские булки с корицей и изюмом, готовит обеды для группы и заманивает усталых девочек к себе на кухню. Подпирает подбородок рукой, смотрит, как ты ешь. Так делают женщины, дождавшиеся своих мужчин из дальнего похода. Ольга говорит не "вкусно", а "укусно":
"Укусно тебе? А ты сегодня ела? А спала? А руки свои видела? Мама, папа есть? А дети? Быстро съешь из моей тарелки пару ложек! Не помрут без тебя". Все нормально, пока не начинают жалеть: рот некрасиво плывет вниз и куда-то в сторону, слезы тут как тут - всегда рядом. Капают в гречневую кашу.
"Сейчас я сварю тебе кофе на песке, выпьешь, выйдешь с улыбкой и будешь весь день улыбаться. Поняла?"
Вторые слезы упали на Ольгину грудь, когда мы прощались.
helen galka, елена попова

Дневник реквизитрора. Продолжение. Посох.

  Я не помню анекдот про "посох в дорогу", может, вы помните. Но точно знаю, что посох - это эротический, вернее даже, фаллический символ. И если писать эротический роман о съемках, то называть его надо "Посох".
В общем, с него и началось мое кино. Через четыре дня на море я уже не знала, куда себя деть. И пошла на звук инструмента. Во дворе, где я снимала домик, за веревкой с полотенцами и трусами сидел черный, кудрявый человек и строгал посох. Оказалось -  художник-постановщик. Слово за слово, звонок в Москву режиссеру и - я реквизитор. Тем более, родные сказали, чтобы домой не возвращалась, если вляпаюсь в какую-нибудь авантюру.
       Посохи снятся, как снятся боевые действия солдатикам по возвращению на Родину.
Глаза по привычке открываются в пять утра, а в голове - посох Иосифа. Забыла, потеряла, не покрасила, не подала.
  На завтра, например, заявлено пять посохов для апостолов и шесть сумок-котомок для них же. Это значит  - нужно после съемок пойти  в лес, ближайший парк, соседский огород, "нарвать  свежих посохов", а по пути сшить шесть сумок, о конструкции которых имеешь слабое представление.
      В Крыму в октябре темнеет в шесть. Солнце моментально закатывается за гору или в море, а тут последний дубль, самое популярное слово на площадке "блядь" и задача к утру сделать посохи (сплести клетки, состарить керамику, написать свитки на иврите, перебрать чечевицу). Тут, на минуту, вспоминаешь, что ты женщина, подходишь к постановщику, кладешь руку ему на плечо и, используя остатки кокетства, предлагаешь прогуляться в сад, заложив за спину ножовку. Ну не презерватив же.
     В парке "Максимка" нашлись сухие деревья, шумно пьющие, писающие большой струей тетки и хромой актер из массовки с готовой палочкой. Я ему говорю: "Отдайте, иначе завтра Вам, как художнику,  придется делать проект памятника расстрелянному реквизитору". Посох у него был тоненький, художественно изрезанный перочинным ножиком и встроенной лампочкой внутри. Я порезы зафактурила веревкой, замотала лампочку и вручила  уже брутальный посох обратно хозяину. Он и оказался одним из апостолов.
    У Альберта Филозова посох "поплыл" на руки - краска облезла от сырости. Красить уже невозможно - между дублями не успеет высохнуть. Так и поставил он на первый план этот символ власти с поролоновой вставкой и ошметками черной краски. "Пиздец", - подумала я, глядя в монитор. Но ничего не сказала режиссеру. Невозможно было останавливать работу пожилого актера во время ночной съемки.
Да струсила, в общем. Не спала потом  из-за этого.
Второй режиссер, которому всегда этих посохов было мало, влазит в мои сны, как палец из воды в фильме Роу:
 "Должо-о-о-о-к!".
Говорят, евреи снятся к деньгам.
Я знаю, что к деньгам снится нечто другое.
Ну да ладно.